26 февраля 2019 17:19
Поэтический вечер. Мир не рухнул без тебя
AnnenMayKantereit — Nicht Nichts София Думлер — Мир не рухнул без тебя (перевод)
Ich lieg seit Tagen in meinem Bett und hab’ nix zu tun Уже который день не покидаю свою кровать.
und nach dem Aufstehen fang ich an mich auszuruhn’ И стоит мне лишь встать, как я ложусь опять.
und ich überlege oft ob ich dir schreibe Я часто порываюсь тебе написать
und ärger mich, weil ich immer liegen bleibe. И злюсь от того, что остаюсь лежать.
Jetzt fehlt mir so viel was mir wegen dir gefiehl. И я скучаю по всему тому, что теперь лишь благодаря тебе люблю.
Ich schrei zu Haus gegen die Wand Дома я кричу на стены,
und draußen stumm in mich hinein. А на людях в себе молчу.
Und manchmal denk ich, und manchmal denk ich И иногда я думаю, и иногда я думаю,
ich müsste wieder mit dir zusammen sein. Как сильно я с тобою быть хочу.
Nicht Nichts ohne dich aber weniger, viel weniger für mich. Мир не рухнул без тебя, но стал меньше, гораздо меньше для меня.
Nicht Nichts ohne dich aber weniger, viel weniger für mich. Мир не рухнул без тебя, но стал меньше, гораздо меньше для меня.
Und dann hör ich mir die Kommentare meiner Freunde an, И тогда я слушаю, что говорят мои друзья,
weil hier jeder was dazu sagen kann Ведь у каждого найдётся совет для меня.
aber eigentlich will ich das alles garnicht hörn’, Но, по правде, я вовсе не хочу всё это слышать,
weil mich diese Ratschläge störn’. Потому что их советы меня совсем не колышат.
Und jetzt fehlt mir so viel was mir wegen dir gefiehl. И я скучаю по всему тому, что теперь лишь благодаря тебе люблю.
Ich schrei zu Haus gegen die Wand Дома я кричу на стены,
und draußen stumm in mich hinein. А на людях в себе молчу.
Und manchmal denk ich, und manchmal denk ich И иногда я думаю, и иногда я думаю,
ich müsste wieder mit dir zusammen sein. Как сильно я с тобою быть хочу.
Nicht Nichts ohne dich aber weniger, viel weniger für mich. Мир не рухнул без тебя, но стал меньше, гораздо меньше для меня.
Nicht Nichts ohne dich aber weniger, viel weniger für mich. Мир не рухнул без тебя, но стал меньше, гораздо меньше для меня.
Nicht Nichts ohne dich aber weniger für mich. Мир не рухнул без тебя, но стал меньше для меня.
Nicht Nichts ohne dich aber weniger, viel weniger für mich. Мир не рухнул без тебя, но стал меньше, гораздо меньше для меня.
Nicht Nichts ohne dich aber weniger, viel weniger für mich. Мир не рухнул без тебя, но стал меньше, гораздо меньше для меня.
Nicht Nichts ohne dich aber weniger Мир не рухнул без тебя, но стал меньше.
und dann lieg ich wieder in meinem Bett und hab nix zu tun И снова я лежу в своей кровати, и мне нечем себя занять,
und du schreibst mir, dass du nichts mehr von mir hören willst И ты пишешь мне, что не хочешь больше слышать про меня,
und dann denk ich ich hab dir nie alles gesagt Тогда я думаю, что так ничего и не успел тебе сказать,
aber immerhin nicht Nichts. И всё же мир не рухнул без тебя.
21 декабря 2018 20:22
Над городом

— Времени еще много. Пройдем через старый город, — сказал мой товарищ, когда мы, позавтракав, покинули старое здание гостиницы и перешли по мосту через реку. Мы пошли мимо «Золотой крыши», вдоль еще не открывшихся сувенирных магазинчиков, свернули налево и по Музейной улице пошли к вокзалу. Добрались быстро, и до поезда оставался еще целый час. Это значит, что было достаточно времени, чтобы обойдя здание вокзала, зайти в одну из бесчисленных уютных кофеен. Сели у окна и, ожидая заказ, следили за снующими за окном с ящиками в руках рабочими. Утро было тихим и свежим. Горы стояли словно умытые. Последние клочья утреннего тумана таяли в долине.

Всю неделю, что мы здесь были, погода стояла самая живописная и поэтичная, которая только могла случиться осенью. После однообразно-дождливого сентября природа будто возвращала накопившиеся долги по-летнему теплыми, светлыми днями. Солнце весело искрилось в спицах проносящихся мимо бесчисленных велосипедов, отражалось в окнах трамваев. В парках беззвучно падали листья, и желтый ковер под ногами становился все толще и мягче. В воздухе, блестя в мягких косых лучах октябрьского солнца, летала паутина. Рубиновыми потеками стекал по заборам и стенам домов дикий виноград. Один листок я как-то сорвал и сунул среди страниц своих бесчисленных блокнотов.

— Что мне особенно нравится — тут отовсюду, где бы ты не находился, видны горы, — сказал я.
— Я как-то читал про какого-то художника. Когда в Париже построили Эйфелеву башню, он, хоть ее и терпеть не мог, начал ходить только в ресторан, расположенный прямо в ней. А объяснял он это тем, что это единственное место в городе, откуда ее не видно, — задумавшись, ответил мой товарищ.
— Это был Ги де Мопассан. Писатель. Но это ты вообще к чему? — удивился я. — И вообще, ты это не читал, а я тебе рассказал. Кажется. в прошлом году.
— Да просто вспомнил. Хочешь, я тебе свою серую рубашку подарю?
— Зачем мне твоя рубашка?
— Да она как новая.
— Она же на два размера больше, чем я ношу.
— Тем лучше. Ладно, как хочешь.

За эту неделю мы сдружились еще больше, если такое возможно людям, знающим друг друга почти всю жизнь. Еще сильнее узнали привычки друг друга. Быстрее стали понимать шутки друг друга. И все равно иногда мне приходилось себя сдерживать, чтобы что-нибудь не швырнуть в него. Надеюсь, это взаимно. Поэтому так тяжело было, взглянув уже в двадцатый раз на часы, сказать: «Пойдем уже». В ответ он начал болтать, почти не умолкая. Я знал, это потому, что он тоже грустит.

— Кофе у них здесь просто отличный. Слушай, ты все равно еще здесь задержишься. Купи пару пачек и отправь мне по почте, — сказал товарищ, когда мы вошли в вокзал.
— А сам чего не купил?
— Да как-то не подумал.

На платформе было не многолюдно. В стороне курил и скучал носильщик. Наконец подошел поезд. Несмотря на короткую, всего семь минут, остановку, из вагонов повыходили еще не до конца проснувшиеся пассажиры в тапочках и мятой одежде. Кто-то курил, кто-то фотографировал. Отовсюду раздавалась русская речь.

Кивнув в сторону гор, мой товарищ спросил:
— Пойдешь?
— Пойду, — ответил я.
— Ну удачи тебе, охотник за эдельвейсами. Будь осторожен. Давай! — он уже протягивал билет и документы проводнице.

Прощаться всегда грустно. Особенно, осенью и на вокзалах. Медленно проплыли мимо красные огни последнего вагона. Из-за щербатой верхушки горы наконец выползло ленивое солнце.

Хозяин гостиницы, большой и добродушный австриец с круглым розовым лицом и коротко стриженными волосами, участливо поинтересовался, успел ли мой коллега на поезд, как ему понравились здешние места и все в таком духе, — всем своим видом он показывал участие и радушие. Я заверил его, что все просто замечательно, уточнил прогноз погоды и отдал листок с кратким изложением своих дальнейших планов. Надев ждавший меня рюкзак, я вышел в уже залитое ярким светом альпийское утро.

От гостиницы резко вверх шла узкая улочка. Справа к ней примыкала улица пошире. По ней навстречу ехал автобус. От церкви Святого Николая дорога снова шла резко вверх. Она сменилась тропинкой, поднимающейся по крутому склону мимо трех вилл и беседки с фигурой Девы Марии перед распятием посередине. Опавшие хвоинки приятно смягчали каждый шаг.

На большой поляне с ледяным источником талой горной воды на окраине я сделал первый привал. Поев и пополнив запасы воды, я раскрыл свой блокнот и записал: «Дни стоят очень мягкие и теплые. Сильно запоздавшее и не желающее уходить бабье лето. По-осеннему низкое солнце тем не менее…» — споткнувшись об это место, мой карандаш упал на темный, сбитый из грубых досок стол.

В воздухе, широко расправив крылья, лениво летали кругами крупные птицы. Медленно проплывали в бесконечной синеве редкие облака. Веки стали тяжелыми. Это значило, что нужно идти дальше.

Тропинка поднималась все выше и выше, становясь все круче и круче. Я трижды здоровался со встречными туристами. Один раз где-то позади, зашумев, скатились вниз по склону камни. За одним из поворотов в балке привлекла внимание странная постройка: серые руины, бывшие когда-то, очевидно, домом, и высокая башня сбоку печально глядели на тихие окрестности темными пустыми глазницами окон.

Теперь тропа шла почти отвесно вверх. Подниматься становилось все тяжелее. С непривычки сбивалось дыхание, из-под ног то и дело вылетали камни, все сильнее давил на плечи рюкзак. Найдя наконец небольшую ровную площадку, я сел на камень и посмотрел вниз. В легкой голубоватой дымке город казался игрушечным. Старый центр, церквушки, искрящаяся на солнце река, башня ратуши, — все было как ладони. Изгибаясь, к станции подползал поезд.

Со всех сторон к городу в безмятежной долине подступали величественные горы. Гряда за грядой уходили они вдаль, до самого горизонта, растворяясь в дрожащей перспективе. Их вершины, покрытые никогда не тающими снегами, белели как сахарная глазурь на куличах. От грандиозности открывшейся картины, от звенящей тишины гор захватывало дыхание, на глаза наворачивались слезы.

Чуть выше в стороне осталась верхняя станция подвесной дороги. Снизу, из города она казалась маленьким кубиком на складке склона. Сейчас уже можно было различить несколько крупных построек и снующие фигурки людей на площадке. Впереди было еще несколько часов пути.

К цели я добрался уже вечером совершенно обессилевшим. Наверху было еще светло, но на долину уже спустились густые сумерки. Город мерцал далеко внизу тысячами огней. А прямо передо мной светились желтым окна горного приюта.

Светловолосая хозяйка в тирольском наряде с грубыми чертами уставшего лица показала мне мою комнату, а потом проводила в столовую. Она хотела казаться милой. Четверо мужчин, один из которых, очевидно, был ее отцом, весело поприветствовали меня. Они были пьяны. Я выбрал столик у окна и вгляделся в темноту.

На ужин подали мясо с овощами в горшке и яблочный пирог. Ужиная, я незаметно рассматривал девушку. Она показалась мне некрасивой.

В горах просыпаются рано. И ложатся тоже рано. Стрелка на циферблате часов на деревянной стене еще не успела доползти до девятки, как задвигались стулья и зазвенела посуда. Мужчины о чем-то громко шутили, девушка наводила порядок на столах.

Несмотря на усталость, сон пришел не сразу. Я еще долго прислушивался звукам быстро уснувшего дома, к шуму усилившегося ветра за окном. Проплывали смутные образы уже ставшего родным города, сонные горные деревушки, пастбища, дороги и тропы, скорбное лицо Девы Марии у распятия, заброшенная каменоломня, кафе у вокзала…

Полная луна таинственно подсвечивала горную гряду напротив. Серебряным призрачным блеском светились ее склоны на фоне абсолютно черного неба. На одном из ее пиков горели красные огоньки радиовышки, снизу, из долины, напоминающие звезды, висящие высоко над городом. Сейчас они были почти на одном уровне с окном моей скудно обставленной спальни. В ночи они были похожи на задние огни уходящего поезда.

5 августа 2018 17:29
Начинающая писательница

Жаркое южное солнце неспешно катилось за холмы, туда, где лежала громада моря. Его незримая близость, казалось, делала еще не остывший воздух слегка вязким и липким. С высокой террасы в вечернем мареве открывался пейзаж: изумрудные виноградники по склонам холмов, окруженные островками выжженной травы, правее — неубранные поля, разбросанные одинокие домики в тени окружающих их деревьев. Птицы резкими зигзагами носились в глубокой синеве неба, на фоне которой отчетливо выделялись несколько небольших белых облачков.

Публика в ресторане только начинала собираться. Белая рубашка официанта, медленно, лениво, даже слегка надменно плавающего среди пустых столиков, напоминала палубу теплохода, а выразительный нос только усиливал сходство.

— Выпьем за вас, несравненная Настасья Игоревна! — сказал господин, глядя, как заходящее солнце играет в бокале. Я недавно оказал хозяину этого места небольшую услугу, поэтому он отложил из своих запасов эту бутылочку специально для меня. Она, я могу поспорить, старше вас.

Несравненной Настасье Игоревне с виду не было и двадцати. Рубиново-красный лак на ногтях, такая же помада и вино, уже поднесенное к губам, изящно рифмовались. Девушка, очевидно, знала что такое мера: ее тонкий, почти прозрачный сарафан балансировал на грани, за которой начинается неприличие, но, впрочем, не переступал эту грань. Ее спутнику было уже за сорок, хотя он всячески молодился и, похоже, даже слегка подкрашивал волосы. Его одежда была подобрана со вкусом и сидела безупречно. Совсем уж опытный глаз мог также заметить, что франтоватый спутник Настасьи Игоревны при случае не отказывается выпить, а затем изнуряющими занятиями спортом пытается скрыть все следы.

— А есть ли у вас какая-нибудь мечта? — спросил он, когда принесли горячее.
— Угу, — ответила она, с аппетитом разжевывая сочный кусок мяса. — Хочу написать книгу. Мне Катрин уже даже блокнот подарила, чтобы я туда писала. Большой такой, красивый. Даже жалко его трогать, если честно. Скоро начну. О чем — пока секрет, но думаю вставить моменты из моей биографии. Я только имена изменю. Ну а что, может даже потом фильм снимут. Бывает же такое, — продолжала девушка, блаженно глядя вдаль. Когда она о чем-то задумывалась, как сейчас, маленькая складочка между ее бровей становилась глубже. — Главное, чтобы о тебе узнали. Это очень важно. Тогда и книгу покупать будут. Про фильм пока рано думать. Сначала — найти хорошее издательство.
— А вот здесь вам, Настасья Игоревна, крупно повезло. У меня есть хороший знакомый, мы зимой вместе с ним ездим на лыжах кататься. Он как раз владелец одного столичного издательства. Я думаю, он мог бы помочь.
— Правда?! Тогда я сегодня же сяду писать. Хотя нет, сегодня не могу — я немного пьяненькая. Я вообще очень быстро пьянею. Катрин говорит, это оттого, что я — творческая натура. Вот так!
— Кто такая эта Катрин? — бесцветно спросил господин.
— Девочка, с которой мы снимаем комнату. Представьте, у нее в документах так и написано — Катрин. Я-то уже, конечно, давно привыкла, а многие удивляются. Она опытная, — глаза девушки странно заблестели. — Что-то вроде моей наставницы — жизни меня учит. Она и замужем была, но уже разведена. Да, она повидала… Мы с ней еще со школы дружим. Правда сначала не дружили: в седьмом классе эта стерва у меня парня увела. Ой, что-то я уже совсем пьяная. Не наливайте мне больше!

Но он снова налил. И она снова выпила. И снова что-то рассказывала о Катрин, о своем детстве, о сожителе, который совсем не ценил ее и которого она почему-то называла Коротышкой.

Огромный дрожащий диск солнца, красный как спелое яблоко, коснулся верхушки холма. Виноградники были уже в тени, но неподвижные золотые поля, старые покосившиеся сторожевые вышки среди них блестели в последних, косых лучах. Явственнее стала близость воды. Гостей в ресторане прибавилось. Официанту-теплоходу прислали подмогу — девушку со взглядом, говорящим о том, что повидала она точно не меньше, чем Катрин. Живая скрипка звучала невыносимо приторно. Настасья Игоревна снова ушла в себя, уставившись немигающими глазами в пошловатенькую картину с каким-то приморским видом. В складочке между ее бровями можно было утонуть. Чтобы хоть как-то заполнить очередную паузу, ее спутник взял из блюдца оставленную официантом пробку и стал вертеть ее двумя пальцами. Очнувшись, девушка вдруг весело сказала:
— А давайте возьмем такси и поедем к морю! Так хочется ножки помочить!
— Зачем нам такси? Я же на машине.
— Ну вы же тоже вино пили…
— А я буду очень осторожно.
— Знаете, там есть одно укромное местечко. Мы с Катрин там иногда по ночам голые плаваем. Это тоже она меня научила… Я на минуточку! — она вскочила из-за стола кружа сарафаном, развернулась на месте и скрылась за дверью, из которой только что вышла степенная дама в годах.

Мила, но глупа невероятно, — подумал он, бросая пробку обратно в блюде и подзывая к себе официанта. — Впрочем, какая разница.

Берлин, 4 августа 2018 г.

29 января 2018 23:23
У моря (перевод)

София перевела стихотворение.

Am Strande

Heute sah ich wieder dich am Strand
Schaum der Wellen dir zu Füßen trieb
Mit dem Finger grubst du in den Sand
Zeichen ein, von denen keines blieb.

Ganz versunken warst du in dein Spiel
Mit der ewigen Vergänglichkeit,
Welle kam und Stern und Kreis zerfiel
Welle ging und du warst neu bereit.

Lachend hast du dich mir zugewandt
Ahntest nicht den Schmerz, den ich erfuhr:
Denn die schönste Welle zog zum Strand,
Und sie löschte deiner Füße Spur.

Marie Luise Kaschnitz, 1965

У моря

Сегодня встретила тебя у моря я,
Где пена волн ласкала твои ноги.
Чертила знаки на песке рука твоя,
Их унесли с собой воды потоки.

Ты был так увлечен своей игрой,
Забыв закон непостоянства.
Ушла волна, а с ней — рисунок твой.
Ушла волна — и ты с пустым листом остался.

С улыбкою ты подошел ко мне,
Не ведая о пережитой мною боли.
Я благодарна той большой волне,
Что забрала твои следы с собою.

София Думлер, 2018

25 января 2018 13:57
По дороге домой

Это было то удивительное время дня, когда шум в вагоне внезапно стихает, и пассажиры, закончив свою простую дорожную трапезу, словно утомленные тяжелой работой, дремлют под равномерный стук колес. Жизнь будто замирает, окна — фотографии со смазанными видами среднерусской глубинки — лишаются всякого внимания. В дальнем конце вагона в своем купе напротив жаркого титана после трудной смены крепко спит совсем юная проводница. Чья-то невидимая рука вытаскивает из дрожащего стакана ложечку, звенящую о его края, и заботливо кладет ее рядом на столе.

Экспресс с юга мчится среди деревень, то прячущихся внизу в оврагах, то подступающих к самой дороге. По еще не убранным полям лениво ползут редкие трактора. Вспыхивают под жаркими лучами сентябрьского солнца золотые купола церквушек на холмах. Проносятся мимо оставленные домишки с ярко-красными коврами дикого винограда на обветшалых стенах, забытые и заросшие засохшим бурьяном поля. Пейзаж, отзывающийся в душе особой сладкой тоской.

Темнеет, вечер наполняется новыми звуками: снуют туда-сюда пассажиры с кипятком из титана, пахнет дешевым растворимым кофе, раскрывающим только в дороге свой особый вкус. Шуршит фольга со вчерашней курицей. На столах по волшебству возникают потрескавшиеся помидоры, огурцы с рыжеватыми боками и соль в спичечных коробках.

Скоро все снова уснут чутким дорожным сном, не терпящем тишину редких ночных остановок. Поезд продолжит мчаться вперед, а бегущие навстречу дорожные столбики будут отсчитывать оставшиеся до Москвы километры. Когда за окнами замелькают яркие островки платформ со ждущими первую электричку в столицу фигурками, озябшими от утренней прохлады, юная проводница в помятой форме и с заспанными глазами пойдет будить пассажиров, натыкаясь в полутьме на полки и ноги. А дальше — судорожный сбор вещей, огни вокзала, приветствия, еще закрытое метро, суета никогда не спящего большого города — совсем другая жизнь.

У окна, поставив одну ногу на выступ батареи, сидит мужчина лет тридцати пяти. Несущаяся вслед за поездом среди рваных облаков луна нескромно разглядывает его лицо: острый нос, близко посаженные немного печальные глаза. Он медленно тянет чай, возя ногтем большого пальца по блестящему рельефу подстаканника. И кажется, что ни пролетающие за окном невидимые деревни, ни слишком увлекшаяся парочка на полке напротив в этот момент его не интересуют.

Холодным мартовским вечером на потрескавшейся и рассыпающейся от времени и непогоды бетонной платформе стояли двое. Ему на вид лет двадцать пять, он высокий, часто шутит и явно старается нравиться своей спутнице. На ней модное пальто и шарф, ее сразу выдают сугубо городская речь и манеры. Всю дорогу непрестанно хохотавшая с его шуток и цитировавшая по поводу и без строчки из стихов, скорее всего своих собственных, сейчас она выглядела больше озадаченной и растерянной, чем напуганной.

— По другую сторону железной дороги — деревня, довольно большая. За ней — еще одна, — объяснял молодой человек, когда они, обойдя приземистое зданьице с единственным светящимся окном, очевидно, конторку дежурного по станции, вышли на грязную, размытую дождями улицу.

— Идти здесь совсем немного — сейчас до перекрестка, там будет фонарь, и мы свернем на нашу улицу. А там уже — рукой подать, = говорил он бодрым голосом, чувствуя, как промокают ноги, и недоверчиво глядя на ее изящные ботиночки. Где-то в канавах еще лежал грязный снег. Дорога, по которой они медленно шли, старательно обходя особенно глубокие лужи, чавкала под ногами. Ему казалось, что они идут бесконечно. Вспомнился теплый вагон, горячий чай. Наконец — фонарь, еще немного вперед, орех у калитки.

— Пришли, — объявил молодой человек, глядя на дрожащую спутницу. Громко скрипнула калитка. Нехотя поддался замок на двери. В доме, казалось, было еще холоднее, чем снаружи. Пройдя крохотную прихожую, они оказались в просто обставленной кухне. Стол, три стула, несколько шкафчиков, старая кровать под окном и чугунная печь в углу. Предметы интерьера будто были взяты не только из разных мест, но и из разных эпох, и совершенно не подходили друг другу, как это часто бывает на старых дачах. Но от скромного убранства кухни веяло чем-то таким домашним, что двое даже ненадолго забыли о холоде.

— Тут мы, наверное, и остановимся. По крайней мере, это единственное место в доме, где сегодня может стать тепло. А может и не стать. Попробуем растопить печь, — подмигнув, сказал он.
— А если не растопим?
— Тогда пойдем на станцию и будем стучаться к дежурному. Может, пустит. Давай-ка, я зажгу несколько свечей, тут в шкафу их, оказывается, целая коробка… Так, отлично. Электричества, похоже, нет и не будет до лета. Я — за дровами, сарай тут за домом. Скоро вернусь. Если что-то услышишь, не пугайся — скорее всего, это просто мыши.

С раннего детства он с семьей проводил здесь каждое лето и хорошо знал всю округу, а не только свой двор. Но каких чужим и незнакомым казалось все сейчас. Поднявшийся ветер яростно размахивал голыми ветками деревьев и кустов, трепал пожелтевшие за зиму страницы забытой на террасе книги. Вот куст смородины, железная кровать рядом с ним. Как здорово было лежать на ней теплыми летними вечерами, глядя в небо. Он посмотрел вверх: высокие холодные звезды, скупо освещавшие им путь от станции, уже скрылись за тучами, падали редкие капли. Он обошел дом и отпер сарай. Что-то темное метнулось из угла, пронеслось мимо и исчезло в ночи. Прогремел грузовой состав.

Через полчаса от затопленной печи и свечей по помещению растекалось тепло и уют.

Укутавшись в одеяло, она сидела на старой кровати, поджав еще не совсем согревшиеся ноги. Выпитое горячее вино уже начало проявляться легким румянцем на ее щеках и огоньком в глазах. Исключительная способность слушать делала ее незаменимым собеседником.

— Эта дача досталась отцу давно, мне еще не было года, — говорил он, тоже немного порозовевший от выпитого вина и нахлынувших воспоминаний. Почему именно здесь, в глуши, так далеко от Москвы, никто не знает. Но ученые — часто чудаки. Подтягивались все новые коллеги, появлялись новые соседи. Утверждали, что здесь им хорошо работается. Получился такой вот поселок, где все вокруг — знакомые. Правда, бум прошел, кто-то со временем охладел к здешним пасторальным видам и забросил хозяйство, а то и продал. Мой отец — не исключение. У него быстро пропал интерес не только к даче, но и к семье. Но мы продолжали ездить сюда каждое лето: с мамой, бабушкой, дедушкой. Кто-то приезжал, кто-то уезжал. Я здесь проводил все три месяца, с июня и по конец августа, и понятия не имел, как выглядит Москва летом. А тут было хорошо. А когда приезжали двоюродные брат и сестра, становилось просто замечательно. Дедушка по вечерам часто водил нас к полю, за которым железная дорога. Стоя в пшенице, мы смотрели на светящиеся в сумерках окна проходящих поездов. Знали наизусть их расписание. Я все мечтал поехать в одном из этих вагонов куда-то на юг, к морю: в Евпаторию, Ялту или Анапу.

А еще иногда мы ходили с дедушкой на пруд. По вечерам там было много наших соседей. Они тихо, как тени, сидели на раскладных стульчиках в своих засадах в кустах, и только изредка, как журавель колодца, взлетала в воздух чья-нибудь удочка. В поле за прудом иногда жгли костер, в тихие вечера дым растекался над землей на фоне красного догорающего заката. Как мне тогда было жалко, что я — не художник. Возвращались мы обычно затемно, а во дворе нас уже ждали к чаю. Кстати, наш чайник, кажется, наконец, закипел.

— Случилась, правда, однажды совсем уж некрасивая история, — продолжал он, размешивая чай, — А именно, я сильно напился.
— Несчастная любовь? — в изящном изгибе ее брови читался знак вопроса, лицо же при этом оставалось совершенно невозмутимым.
— Да, она самая. Это были каникулы перед последним, выпускным классом. Период, когда думаешь, что весь мир вращается вокруг тебя одного. И только ты один способен все по-настоящему понимать и чувствовать. Перед отъездом сюда я написал ей письмо. Да-да, самое настоящее письмо. В нем, конечно, я касался только отвлеченных тем, в душе надеясь, что она прочитает что-то между строк. И получил от нее примерно такой же, ничего не значащий ответ. Перечитывал десятки раз, выискивая в каждой строчке тайные смыслы. Но так ничего и не нашел и почувствовал себя самым несчастным и одиноким человеком на свете. А дело было в конце августа…
— Августа? Ты же ей в июне написал.
— Так и есть. Она ведь ответила мне на мой московский адрес. Там письмо благополучно и пролежало, пока с оказией не добралось сюда. Так вот, у нас тогда был небольшой виноградник. Дедушка как раз приготовил вино, разлил по бутылкам. В тот вечер мы были в гостях. Я ушел рано, а мама и дедушка остались. Прихватив одну из бутылок, я направился прямо в виноградник и, расположившись на земле между кустов, смотрел на луну и думал о своей несчастной любви. С каждым глотком настроение все улучшалось, я уже был готов вскочить и бежать к своей возлюбленной. Но молодое вино оказалось крепче. Все поплыло. Помню звезды, близкий запах пыли и сухой травы — и темнота. Как меня нашли, не знаю. Досталось мне тогда очень сильно. Наутро было стыдно смотреть в глаза маме, а особенно дедушке. Я даже несколько дней из дому старался не выходить, чтобы с соседями не встречаться… Короче, всякое бывало.
— А что же любовь?
— О моих душевных страданиях она так и не узнала. Но, наверное, это и к лучшему. Сейчас она замужем за нашим одноклассником, у них все хорошо.

Догорела и погасла вторая свеча. Все вокруг приняло еще более мягкие очертания. В теплом полумраке кухни изредка вспыхивали тлеющие за решеткой печи дрова и ее глаза. Она отрывала застывший на стенках баночки, в которой стояла свеча, парафин и складывала его в аккуратную кучку. У печи сушились две пары ботинок. По чердаку ходили кошки.

— Деревня умирает. По ту сторону железной дороги — Белая Гора, Веселое и Восточный. Людей почти не осталось. Молодые едут в большой город, старшие спиваются. Иногда наоборот. И ни первые, ни вторые темп не сбавляют. Остаются старики. В нашем поселке уже большая часть домов заброшена. Первопроходцев почти не осталось. Зато появляются совсем уж странные личности, типа полуспятившего художника дальше по улице. Причем, заметь, живет он тут круглый год и все его вполне устраивает.

Окончив университет, я начал работать и почти перестал здесь появляться. У старших уже нет былого энтузиазма. Отец давно хочет все продать. И каждый раз, когда я уезжаю отсюда, у меня нет никакой уверенности, что мы сюда еще вернемся в следующем году. И спасибо тебе, что согласилась на такую авантюру — сделать здесь привал. Я и понятия не имел, как выглядит лето зимой.

Разгулявшийся ночью ветер хлестал крышу ветками деревьев. Несколько раз срывался и тут же прекращался дождь. Его капли, подхватываемые порывами, били по стеклу, как горошины. Потом все ненадолго затихало и тогда казалось, что кто-то ходит под окнами. Спали в одежде под двумя одеялами, найденными в спальне.

Он проснулся, как только за окном занялся рассвет. В остывшем доме было еще темно. Зеленоватые стрелки наручных часов вытянулись в прямую линию. Он осторожно выбрался из-под одеяла, накинул куртку и вышел в свежесть голубоватого утра. Из вчерашнего дня к крыльцу вели две пары немного размытых следов. Ночь отступала в глубину сада, обнажая новые детали двора. Рука сама нащупала в кармане пачку сигарет. Вспыхнувшая спичка осветила лицо: острый нос, близко посаженные глаза. Так и не донеся огонек, он затушил его.

Где-то в поле равномерно стучал трактор. До поезда оставалось чуть больше двух часов.

2007–2018

13 июня 2017 1:46
В апреле

Начало апреля. В городе уже появляются зеленые листья, придавая даже совсем старым деревьям свежий и молодецкий вид. То тут, то там из-под земли пробиваются первые цветы. Лежащий на груде дров кот лениво наблюдает за выползшей из-под дома погреться лягушкой. Ветер играет его блестящей под южным солнцем шерстью. На уже опустевшей рыночной площади нагретый воздух пахнет по-особому, по-весеннему…

Вечерний дачный поезд, скрипя, медленной отползает от платформы в ущелье, окруженном со всех сторон горами. Здесь темнеет раньше: долина уже лежит в сумерках, но горные вершины еще мягко подсвечены лучами заходящего солнца.

Узкая тропинка от платформы, теряясь и снова возникая, петляет среди кустарника и наконец выходит на лесную дорогу.

Сразу за поворотом по одну сторону дороги тянется дачный поселок: от ветхих покосившихся хижин, прилепленных по краям, по-своему прекрасных в своем упадке, до небольших аккуратных домиков, поблескивающих вымытыми окнами и окруженных уже побеленными известкой деревьями.

Из леса через дорогу тянет холодом, пахнет гнилой листвой, сыростью и прошлой осенью. Кое-где в садах и на огородах еще работают дачники. Догорает костер. Дым поднимается вверх, но совсем не высоко, и разливается над домами, делая вечерний воздух сизоватым.

Там, где уже светятся окна, готовят свой незамысловатый ужин остающиеся здесь на ночь. На буржуйках в аскетично обставленных кухоньках закипают чайники и кастрюли. Откуда-то доносятся звуки радио: непослушный сигнал коротких волн то и дело убегает, наполняя эфир шумом.

Свежевскопанные огороды, лежащие черными волнистыми покрывалами, наполняют остывающий вечерний воздух дурманящим ароматом земли. На дальнем краю поселка монотонно лает собака.

В лесу уже совсем темно. Тускнеют и гаснут последние голубые просветы. Внизу в лощине, тихо журча, бежит студеный ручей. В августе он совсем пересохнет, а пока продолжает обтачивать камни на дне, несясь к большой реке. Птичка резко взлетает с дерева и отрывисто взмахивая крохотными крылышками, быстро исчезает в темноте чащи.

За лесом начинаются пустынные, поблекшие от недолгой, но суровой зимы, холмы. Между ними белеет стена старого дома с открытой деревянной террасой, заросшей диким виноградом. В доме очень натоплено, темно и пахнет травами. Кот дремлет на стуле в кухне. Доски террасы, молчаливые участники бесчисленных чаепитий, уже давно потрескались и потемнели от непогоды. В углу стоит накрытый к ужину стол с неистово начищенным пузатым самоваром в центре. Падающий из окна свет таинственно поблескивает на его медных боках.

В красном углу дальней комнаты тускло мерцает лампадка. Блики от нее бегают по образам на стене. Тишина, полумрак и запах лампадного масла, разливающийся по комнате.

До Великой Пасхи еще две недели.

Вспаханные поля, ручей, дым от костра, дачники, звенящая тишина, изредка разрываемая далеким лаем собак, забытая куртка на заборе, ручей, след самолета в небе, стук колес отходящего поезда, голые ветки деревьев, гнилая листва, шипение и треск невидимого радиоприемника, взлетевшая птица, плывущие нити паутины, скрип половиц на веранде, серая лесная дорога, темная черепица крыши, жар от самовара, стройные косяки возвращающихся перелетных птиц, лампада, мерцающие огни, — в эту минуту все делало этот апрельский вечер невыносимым и особенно прекрасным.

Берлин, июнь 2017 г.

24 октября 2015 0:44
Перед грозой

Натан не любил учиться. В школу он ходил с удовольствием, а учиться не любил. Математику он не любил чуть меньше, чем другие предметы. И не потому, что его интересовали дроби, кубические корни и арксинусы. Он был готов терпеть математику только из-за Елены Михайловны, молодой, только окончившей университет учительницы, по распределению попавшей в незнакомый ей приморский город.

В четверг математика была первым уроком. Утром Натан дождался, когда уйдет на службу отец (он работал в городской автоколонне и уезжал на служебной машине очень рано), затем прокрался в пустую комнату родителей и щедро полил себя отцовским одеколоном. Сияющий он вошел в класс и занял место за первой партой напротив стола Елены Михайловны. Запах одеколона пьянил, торчащие уши горели, улыбка сияла. С каким бы настроением учительница ни входила в класс, его вид всегда заставлял ее улыбнуться.

— Так, — говорила она. — Какой вы сегодня красивый, Натан Антонович! А к уроку не забыли подготовиться?

Во всех документах он действительно значился, как Натан — прихоть отца, давшего сыну имя в честь какого-то иностранного коммуниста. Или революционера. Елена Михайловна нарочно делала вид, что придает беседе официальный тон. Ее забавлял этот коротышка со смешно торчащими ушами. А еще она испытывала к нему глубокое уважение.

Этот девятый класс был первым местом ее работы. Другими словами, она была лишь немного старше своих учеников. На одном из первых занятий одноклассник Натана Толик Фадеев отпустил не совсем приличную шутку в адрес молодого педагога. Многие сделали вид, что ничего не заметили, на задних рядах кто-то хмыкнул. Учительницу сначала бросило в краску, но она быстро взяла себя в руки. Натан, сам большой любитель похулиганить, только молча посмотрел на шутника. После урока он подошел к Толику и попросил подождать, пока все разойдутся. «Дело важное есть!» — сказал он. «Чего хотел-то?» — спросил Толик, когда они остались в классе вдвоем. Без слов Натан подошел ближе и с размаху ударил одноклассника в челюсть. «Не говори ей такого больше никогда!» — зло прошипел он и вышел из класса. До Елены Михайловны новость, конечно, долетела в тот же день.

Время тянулось очень медленно. Натан не слушал урок, а разглядывал в окно серый школьный двор. Там с подозрительным видом ходил взад-вперед его друг Митька.

— А прежде чем перейти к новой теме, разберем домашнее задание. У кого-нибудь возникли с ним трудности? — спросила учительница. — Натан, вам все было понятно? Покажите вашу тетрадь.

Трудностей с домашним заданием у него не было и не могло быть — накануне отец разрешил ему покатать по округе друзей на служебной машине, если после поездки машина будет полностью вымыта. А поскольку весь городской автопарк состоял из нескольких десятков автомобилей, то даже просто проезжающая по улице машина была большим событием для всех мальчишек. И то, что Натан был сыном заместителя начальника городской автоколонны, давало ему большие преимущества. Управлять машиной он мог уже давно. И хотя иметь водительское удостоверение ему было не положено из-за возраста, он уже успел стать хорошим водителем, и отец ему вполне в этом доверял. Покатав друзей, Натан остался один и до поздней ночи чистил автомобиль.

В дверь постучали. Это была временная передышка, но необходимо было срочно придумать путь к отступлению. Кабинет был на первом этаже, Натан снова увидел Митьку — теперь тот заглядывал в окна, словно выискивал кого-то. Учительница с кем-то говорила в коридоре, прикрыв за собой дверь в класс. Быстро свалив книги в сумку и схватив куртку, он забрался на парту и распахнул створку окна. От неожиданности кто-то из одноклассниц вскрикнул. Но Натан уже был на улице. Митька тут же подбежал к нему и радостно сообщил:

— Пошла камса! Баркас в порту видели. Пойдешь?

Это значило, что рыбаки пришли с первым уловом черноморской хамсы. Обычно это было в ноябре, с наступлением холодов. Погода стояла ненастная, горы были в тучах, пронизывающий сырой ветер нес мелкие капельки смеси тумана и дождя. Сперва друзья направились в дальний угол школьного двора, где за сараем в старом ящике у них был устроен тайник. Позже заберу, — объяснил Натан, пряча сумку с книжками.

До порта ходил трамвай — одна из двух городских линий проходила мимо школы. На «колбасе» — трамвайной сцепке — мальчишки часто катались летом. Вагоновожатые многих знали в лицо, а кого-то — даже били. Но в дождь на «колбасе» ребята кататься боялись, а денег на проезд не было, поэтому пришлось добираться пешком.

Натан и Митька сидели в засаде за ящиками. Им был виден и недавно пришвартовавшийся в причалу баркас, и склады, и снующие портовые рабочие, занятые на разгрузке свежей рыбы. Дождь припустил сильнее. За работой грузчиков наблюдал крупный мужик с густыми усами и трубкой — бригадир.

— Мужики, перекур десять минут! — посмотрев на часы крикнул главный и тут же куда-то исчез из виду. Грузчики укрылись от непогоды в ближайшем складе, на баркасе тоже все затихло.

— Долго мы еще так сидеть будем? За шиворот уже течет, — пожаловался Митька. Натан ответить не успел: перед ними как из-под земли выросла фигура бригадира. Бежать было поздно.

— А вы, сосунки, что тут забыли? — прорычал он, вытащив изо рта трубку. — За рыбой пришли?

От страха друзья не знали, что ответить. Мужчина подошел ближе и внимательно рассмотрел их.

— Мы не хотели воровать, честно! — затараторил Митька. — Только попросить хотели немного. Мы и помочь вам можем.

— И ты, франт, в школьной форме помогать собрался? — обратился бригадир к Натану. Он старался говорить строго, но взгляд немного смягчился. — Да мамка твоя весь день потом отстирывать одежду будет.

Друзья стояли, потупив взгляд. Бригадир посмотрел на часы:

— Вот что, малышня. Есть, куда набрать?

Митька вытащил из-за пазухи какое-то тряпье.

Ишь ты, запасливый какой! — хмыкнул бригадир и снова посмотрел на часы.

— Вон видите, на причале у кнехтов ящики стоят? У вас пять минут, студенты. И чтоб я вас тут больше не видел. В другой раз собак спущу! Вперед!

Ребята бегом бросились к ящикам и принялись за работу. Небольшое рыболовное суденышко покачивалось на волнах, внизу плескалась темная вода. Из склада показалась чья-то фигура:

— Э, пацаны, вы что там забыли?!

— Отдыхай, Петрович! Перекур! — махнул ему рукой бригадир и, бросив на ребят прощальный взгляд, поднялся на палубу.

Дом, в котором жил Натан, был построен его дедом еще до революции. Четыре квартиры: по две на каждом этаже. Самую большую на первом этаже занимала семья Натана: родители, старший брат Юра и он. В соседней жили дедушка и бабушка. На втором этаже — тетка с мужем, детей у них не было. Четвертая квартира пустовала. Большой подвал под всем домом занимала мебельная мастерская дедушки, этим ремеслом он занимался всю жизнь. Когда началась смута, он полгода укрывал в подвале красного комиссара, ставшего затем крупным руководителем. А потом пришли раскулачивать. Дедушку допрашивали дома, вызывали повестками. Он тихо отвечал на вопросы, потупив взгляд и понимая, что дом — это меньшее, что он может потерять. А потом не выдержала бабушка. Поехала в центр, разыскала их бывшего постояльца, имела с ним долгую беседу, и случилось чудо. Про дедушку и про их дом забыли. Советская власть устанавливалась в стране, а он продолжал тихо делать столы и табуретки.

Еще через открытые ворота Натан увидел во дворе машину отца. Обедать он приезжал обычно раньше. Рядом с машиной стояла незнакомая женщина под зонтиком. С ней о чем-то говорила его мать. Он подошел ближе, и женщины обернулись. Из двери дома вышел отец в сопровождении молодого мужчины. Внимание всех было приковано к нему, мокрому, грязному, с пахнущим рыбой свертком.

— Сын, где тебя носило? Посмотри на себя! — строго сказал отец.

Отпираться было бесполезно, и Натан рассказал все, как есть, рассматривая незнакомцев. Их он видел впервые. Женщине на вид было меньше тридцати. Она показалась ему очень красивой. Красивое черное пальто, перчатки, зонтик — таких он видел только в театре. Она смотрела на него добрыми глазами и улыбалась. Мужчина, стоявший теперь рядом с ней, выглядел чуть старше. На бесцветном лице выделялись тонкие усики. Глаза, казалось, могли пробуравить кого угодно.

— Ступай на кухню, — распорядился отец. И обратился к матери. — Катя, мы приедем в семь. Постарайся успеть.

— Горе ты мое, — причитала мать, когда они шли по темному длинному коридору в кухню. — Такой день… интеллигентные люди приехали, а ты пришел, не пойми на кого похожий. Стыд! Что они про нас подумают!

Но Натан знал, что мать ворчит скорее для порядка. Он чувствовал себя добытчиком. А хамса в предыдущие голодные годы спасла не одну жизнь.

— А кто они, мама?

— Новые жильцы. Въезжают в квартиру на втором этаже. Вот что, сынок. При Елизавете Андреевне и Петре Львовиче много не болтай. Ты молодой, ветреный, а сболтнешь лишнего — не посмотрят на возраст. Петр Львович — на государственной должности. Ну ты сам понимаешь.

Отец привез новых жильцов в семь, как и обещал. В ту ночь в доме заснули поздно. Натан уже лежал в постели, а над головой все слышались шаги, передвигалась мебель, что-то гремело.

На следующий день после школы ноги сами несли мальчика быстрее домой. Из кухни раздавался голос матери — она рассказывала новичкам, как все устроено в доме. Однако войдя на кухню, Натан увидел троих: мать, возящуюся со шкафчиками, стоящую за плитой тетку Нату и Елизавету Андреевну. Увидев вошедшего, она сделала шаг в его сторону.

— Натан. Я правильно запомнила?

Он смущенно пожал протянутую ему руку.

— Я Елизавета. А мужа моего зовут Петр Львович. Его сегодня не будет — работа у него такая, — она неопределенно повела рукой.

Натан смотрел на Елизавету Андреевну, так быстро ставшую просто Елизаветой. Коричневое платье, ботинки на каблучке, красиво собранные черные волосы. И снова вспоминались все те женщины из театра.

Так началась жизнь с новыми соседями. Да и сама жизнь для Натана стала новой. Он стал реже задерживаться с друзьями после школы. Очень спешил быстрее добраться домой. Елизавета к этому времени обычно уже заканчивала готовить обед и, гремя кастрюлями и сковородками, поднималась в свою квартирку. Если же она еще что-то готовила, то Натан высыпал из портфеля книги и с деловым видом садился в дальнем углу стола, делая вид, что готовит уроки. Елизавета иногда ловила его взгляд и улыбалась. Говорить с ней он стеснялся.

В тот декабрьский день, когда он вернулся, соседка еще что-то готовила. Поздоровавшись, Натан занял свое место за столом. Пару книг он сразу отшвырнул подальше. Одна, проехав по скользкому столу, упала на пол под ноги Елизаветы. Наклонившись, она подняла книгу и медленно подошла к мальчику. Он почувствовал, как от волнения у него застучало в висках. Она вернула книгу на стол, рядом с ним.

— Почему ты так жесток к географии? — в шутку спросила она. Но Натан уже ничего не слышал. Она стояла так близко, что он чувствовал ее запах, слышал, как шуршит ее платье, в глазах у него начало темнеть. Пробормотав извинения, он выбежал прочь.

Натан старался не показываться Елизавете на глаза неделю. Но, в конце концов, стыдный разговор состоялся. Сначала говорила она. Она рассказала о том, что закончила институт в Киеве и совсем немного работала в школе учителем географии. Вскоре вышла замуж и уволилась, так как у мужа такая работа, что приходится часто переезжать. Приготовленный ею чай остывал в их чашках, а они продолжали говорить. Потом говорил Натан. О том, что уроки делать не любит, географию часто прогуливает, ехать никуда не собирается, поэтому незачем ему знать, где Индийский, а где Тихий океан, как называется столица Испании и так далее. Снова говорила Елизавета, они спорили, пока не услышали, как вернувшаяся мать хлопнула входной дверью.

В последний день декабря ближе к вечеру в доме обычно царила суматоха. Женщины колдовали в кухне, иногда бегая за продуктами в подвал. Мужчины ставили в длинном коридоре на втором этаже длинный стол, который затем накрывали красивой белоснежной скатертью. Наряжали принесенную отцом накануне елку, срубленную под покровом ночи в ближайшем ельнике на горе. Дом наполнялся ароматами вкусной еды, хвои и мандарин.

Натан, при полном параде, надушенный отцовским одеколоном, с безупречной прической важно щеголял вдоль стола. Он тоже все свое свободное время отдал подготовке к торжеству. На одни ботинки ушло добрых три четверти часа: сначала вымыть во дворе от грязи, затем просушить, намазать кремом, снова высушить и в конце отполировать кусочком бархата для лучшего блеска.

В восемь, когда садились за стол, его энтузиазм уже убавился. Елизавета с мужем, пообещавшие непременно быть за праздничным столом, задерживались. Стоя в темной комнате, Натан ждал, когда во дворе появятся они. Точнее, она. Но ее не было. И Петра Львовича. И снега. Был только ветер, треплющий голые ветки кустов у калитки.

Ближе к десяти разгоряченный отец завел патефон. И тогда неслышно поднявшись по лестнице, в дверях появилась она.

В полночь все поздравляли друг друга, чокались бокалами и пили шампанское за наступивший год. Пришли гости — родственники, потом на огонек заглянули соседи. Стало тесно, душно и еще веселее. Снова завели патефон.

— Натан, я хочу знать, как вы умеете танцевать! — сказала неожиданно появившаяся рядом Елизавета.

Танцевал он прекрасно. Каждый школьный вечер становился его бенефисом. Кроме того, его хорошо знали и в клубе железнодорожников за элеватором. Присутствие Петра Львовича, конечно, сначала немного смущало. Но Натан не думал о нем. Он думал о музыке и о своей партнерше: только бы не ударить в грязь лицом. И снова она была близко, как и тогда в кухне. В этот раз разгоряченная танцем и особенно красивая. А еще Натан мог чувствовать аромат ее духов. Точнее, сочетание духов и чего-то еще, он не мог понять, чего.

Музыка закончилась, все заняли свои места за столом. Со своего места Натан заметил, что Петр Львович что-то сказал вернувшейся на свое место жене. На секунду лицо Елизаветы стало мрачным. Не прошло и четверти часа, как Петр Львович поблагодарил за стол и, извинившись, сказал, что они с женой отправляются к себе.

Дверь в их комнату была в конце коридора, за большим шкафом, рядом с лестницей. Натан видел, как они вошли, как закрылась дверь. Он не слышал, но знал, что в замке изнутри повернули ключ. Подошел отец и попросил принести что-то из кухни.

У лестницы мальчику пришлось остановиться, чтобы пропустить поднимающуюся снизу тетку. Тетка прошла мимо, когда из-за двери он услышал раздраженный голос Елизаветы:

— Что за вздор ты говоришь! Он же ребенок… Что ты делаешь?


В конце февраля дедушка с бабушкой и тетка с мужем уехали на две недели к родственникам. В двух квартирах стало тихо, дом казался опустевшим. После того танца Натан разговаривал с Елизаветой, уже не стесняясь, будто они давние знакомые. Она сама часто оставалась в кухне, когда он возвращался из школы. Она расспрашивала его про учебу. Он нехотя отвечал. Все так же говорил, что географию знать ему незачем, а потом тайком в своей комнате перечитывал урок, чтобы увереннее отвечать на ее вопросы. Она как бы между прочим замечала, что он делает успехи.

В тот день Натан с самого утра почувствовал себя не хорошо. Понимая, что заболел, кое-как добрался до школы, откуда после второго урока его отправили домой. Дома было темно, холодно и тихо. Родители, как обычно, на работе, брат — на учебе, Елизавета — скорее всего у себя. Ключа от их квартиры, который обычно оставляли в ящике стола, не было — кто-то из родителей взял его с собой. Не снимая пальто и шапку, Натан сел за стол и, опустив голову на руки, попытался задремать.

Он не слышал, как в кухню вошла вернувшаяся с рынка Елизавета. Она разбудила его, аккуратно стянув с его головы шапку.

— Натан? Что с тобой? — Потом он понял, что его пытаются поднять. Подъем по лестнице, казавшийся вечностью, мысль, чтобы только не упасть, пока она открывала ключом свою дверь. И пот, водопадом льющийся по спине.

— Ложись, ложись, дорогой. У тебя жар… Все будет хорошо, — Дальше — темнота.

Его разбудил свет внезапно включившейся лампочки. Мальчик на секунду открыл глаза и сразу закрыл. В дальнем конце комнаты неразборчиво шептались. Потом он услышал голос отца. Они с матерью аккуратно перенесли его в свою квартиру.

Поправлялся Натан неделю. Бабушка с дедом, теткой и ее мужем задерживались в гостях, родители работали. Елизавета заходила к нему каждый день около одиннадцати. Она приносила горячий бульон, следила, выпил ли он прописанные доктором лекарства, клала ладонь на его лоб, отчего у него каждый раз учащался пульс. А еще она начала рассказывать. Сначала понемногу, но Натан был хорошим слушателем — и она осмелела. Она говорила о своем детстве в деревне в Полтавской области, о школе, о том, как решила стать учительницей. Институт в Киеве: занятия, когда половина родной деревни вымерла от страшного голода. Успешное окончание института, большие планы на будущее, мечты о Москве. Распределение в Полтаву — недалеко от дома. Свадьба, о которой она старалась не говорить, как и о жизни после. Мальчик слушал очень внимательно, иногда что-нибудь уточнял. Слушал он, прикрыв глаза, и богатое воображение сразу рисовало картины по мотивам услышанного. Только об одном он думать не хотел: наступит воскресенье, дома кто-то будет — и она не придет.

— Чем ты собираешься заниматься, когда окончишь школу? — спросила как-то Елизавета, когда они, как обычно, когда Петр Львович был в отъезде, пили чай в кухне. Натан поставил свою огромную чашку на стол и задумался. Мать, возившаяся у плиты, поставила на стол тарелку с пышущими жаром блинами и присела к ним.

— Я не знаю… Не думал. Пойду, наверное, в училище, как Юрка, брат, — махнул рукой мальчик. — Выучусь на механика, водить машину я же умею.

— В институт тебе идти надо, Натан.- ответила Елизавета и, обращаясь к матери, — Извините, Екатерина Васильевна, если я лезу не свое дело.

— Не извиняйтесь, Лиза.

— Светлая же голова у парня, ленивый только.

— Голова-то светлая, но где ж столько денег-то взять? Да и на кого он учиться пойдет? Интересов нет. На машине только поездить, да в кошек из рогатки пострелять. Или на горище (здесь — чердак, прим. авт.) с друзьями весь день просидеть, когда тепло.

Позже она возвращалась к этому разговору неоднократно. «Обещай, что хотя бы попытаешься», — просила она. Он не обещал.

Почту в дом приносили нечасто, посылки — тем более. В тот апрельский день Елизавета уже поднялась к себе, Натан заканчивал решать задачу по физике. В кухню вошла тетка с коробкой в руках.

— Посылка нашим квартирантам, — объявила она, ставя ее на стол. Натан подошел ближе, рассматривая картонную коробку. На бумажке сверху стоял их адрес, какие-то цифры, несколько штемпелей и ее имя, а также фамилия — Мережкова. Люди, несколько раз приходившие к ее мужу, всегда спрашивали, дома ли товарищ Мережков.

— Натан, отнеси наверх, — сказала тетка, показывая на коробку.

Сердце почему-то забилось чаще, когда он стучал в ее дверь.

— Войдите, — послышалось из комнаты. Натан открыл дверь и замер на пороге. Он вспомнил тот день, когда, смущенный, выбежал из кухни. Чувство было похожее.

— Вам… Вот пришло, вот… Просили передать, — он чувствовал, что уши его горят.

— Ты чего там бормочешь? Заходи смелей! Ты же был здесь однажды, — она, отложив вышивку, встала с кресла у окна. Мальчик с трудом поднял вдруг ставшую ватной ногу и сделал шаг в комнату.

— Что там у тебя? Ой, да это же посылка от мамы! — засияла Елизавета. — Спасибо тебе! Я так ждала… Ну куда ты? Присядь пока на диван. За эту чудесную новость ты заслужил награду, — она чуть обняла его за шею и поцеловала в щеку, чем добила окончательно. — У тебя все лицо горит. Ты что, опять заболел?

— Нет-нет, все хорошо,- он поборол желание выбежать прочь из комнаты и теперь тихо сидел на диване, разглядывая комнату. Елизавета с ножницами в руках колдовала над упаковкой.

Комната была и знакомой и незнакомой одновременно. Пока квартира пустовала, Натан не раз, стащив из кухни ключ, с друзьями обследовали ее, тихо двигая пустые ящики шкафа или заглядывая за старый комод. Сейчас мебель в основном была та же, что-то добавилось. Но то, как все было расставлено, вязаные салфетки на столике и на комоде, красивые занавески, чистота и уют — все указывало на то, что здесь живет хозяйка.

— Мама письмо положила! — радовалась справившаяся с коробкой Елизавета. — Письмо сейчас прочту — и буду угощать тебя печеньем. А остальное потом посмотрю.

Столик, за которым расположилась Елизавета стоял сбоку от Натана, и он не мог видеть ее, только слышал шелест бумаги. Заметив, что в комнате воцарилась тишина, он повернул голову. Елизавета сидела, отложив письмо и рассматривая что-то, лежащее перед ней на столе. Вдруг она провела рукой по глазам, как бы смахивая слезу. Он вскочил и подошел к ней. Рядом с письмом лежала небольшая коричневая фотокарточка: три девушки на фоне кустов в парке.

Отвернувшись, Елизавета быстро встала со стула, оказалась за спиной мальчика и положила руку ему на плечо.

— Присядь пока. Не хочу, чтобы ты смотрел на меня когда я некрасивая, — Он послушно сел.

— Что-то случилось дома?

— Нет, дома все хорошо.

— Это из-за фотографии?

В одну руку она взяла снимок, в другую — его руку и отвела его назад на диван. Они сели рядом.

— Вот это, — сказала Елизавета, показывая на девушку слева, — это Катя. После института Катя уехала в Москву, сейчас работает в школе. Прямо то, о чем я мечтала. Посередине — Настя. Где она сейчас, я не знаю.

— А справа — это вы? — спросил мальчик, указывая на чуть улыбающуюся девушку с цветком в руке.

— Да, я… Точнее, когда-то я была такой. Такой вот счастливой и мечтательной. А стала… — Она снова закрылась ладонями. — Натан, прошу, не обижайся, но мне нужно побыть одной. Печенье будет завтра, обещаю. Печенье и все остальное. Завтра,…- Она виновато посмотрела на него большими влажными глазами.

У двери он остановился и, обернувшись, сказал.

— Вы просили меня отвернуться и не смотреть из-за того, что вы некрасивая. Вы красивы всегда, даже когда плачете.

На следующий день он пришел к ней. И через день. Он стал бывать в ее квартире очень часто. Так часто, что встретивший его однажды в коридоре брат сказал: «Побьют тебя. Увидишь — побьют».

Когда потеплело по-настоящему, весь город пахнул цветущей сиренью, а вечера стали длиннее, вынесли на улицу стол и открыли летнюю кухню — небольшое строение сбоку от дома. Ужинали всей семьей на улице. Елизавета обычно проводила вечера с Петром Львовичем у себя в квартире. Если же он был в отъезде, часто выходила во двор и до самых сумерек сидела со всеми. Она почему-то всем нравилась, так что даже с ее мужем-«чекистом» как-то смирились. Если же Елизавета оставалась одна в комнате, Натан говорил, что идет к друзьям, но на самом деле не шел.

Летняя кухня представляла собой хилое строение с тонкими деревянными стенами и печкой внутри. С апреля и до холодов готовили обычно там. За кухней — скрытая от посторонних глаз и заросшая сорной травой площадка. Раньше на этом месте стоял старый дом, от которого местами остался фундамент. В его нишах Натан и его друзья устроили тайники. В тот позорный день, когда все, включая Елизавету и ее мужа, сидели за столом, Натан и Митька вытащили из тайника самодельную пушку, которую давно собирались испытать. Ждали Володю, который должен был принести порох. Натан потом не мог ни вспомнить ничего толком, ни уж тем более объяснить. Зарядили пушку, направили на глухую заднюю стену летней кухни и подожгли фитиль. Потом — сильный взрыв, покореженная пушка, дыра в стене, щепки и перепуганный дедушка под столом. Прибежали отец и Петр Львович с чем-то темным. блеснувшим в руке. Вытащили из-под обломков дедушку и увели в дом. Друзей, конечно и в помине не было — убежали через забор и дальше чужими дворами. А потом Натана били. Бил отец своим широким кожаным ремнем прямо посреди двора на глазах у всех жильцов. Даже брат оказался в этот день дома. На Елизавету Натан старался не смотреть. Не из-за того, что ему было стыдно, а из-за того, что рядом с ней мелькало ненавистное ухмыляющееся лицо с тонкими прямыми усиками и безжизненными глазами.

Натан знал, что Елизавета часто ругается с мужем. Иногда их ссоры можно было услышать из открытого окна или через дверь. А еще Елизавета нарушила свое негласное правило никогда не говорить о нем. Теперь она говорила часто, жаловалась, рассказывала, как она его ненавидит и боится.

— Понимаешь, когда мы познакомились, он таким мне не казался. Я была очарована. Но это быстро прошло. Мы поженились, уехали из Полтавы, и скоро я увидела его истинное лицо. Я всегда избегала таких, как он. А в итоге — связала себя на всю жизнь. И я не могу убежать. Такой, как он, в покое не оставит.

Натан сидел на диване. Елизавета стояла у стола. В комнате царил полумрак — за окном лил дождь, была короткая майская гроза.

— Сегодня мы должны были идти в театр, вот билеты. Вчера, как всегда, поругались. Он ушел и где-то ночевал, где, не знаю. Приходил сегодня в обед и сказал, что едет куда-то с коллегами на два дня. Он никогда не считал нужным передо мной отчитываться.

Она села рядом на диван и положила руку ему на колено.

— Пусть катится, мерзавец. А я все равно пойду. Хочешь со мной? Пойдем вместе!

— Лиза, ты теряешь голову. Конечно, я хочу пойти с тобой. Я хочу быть с тобой везде и всегда. Если бы ребята увидели меня в театре в твоей компании, завтра бы об этом говорила вся школа. Но ты же сама понимаешь, весть об этом дойдет до твоего… до него так же быстро, если не быстрее.

— Да, ты прав. Не знаю, что на меня нашло. Сколько времени? Мне надо собираться. Подай, пожалуйста, чулки. Вон там, на стуле. Спасибо.

Однажды Натан и Елизавета засиделись допоздна вдвоем за столом во дворе. Вечером она снова ругалась со своим мужем, так, что слышали все. Потом она вышла одна. Хоть к их ссорам уже привыкли, все равно было неловко. Быстро поели и разошлись все, кроме Натана. Они сидели, скрытые кустом сирени. Все окна уже были темными, опустилась ночь. Елизавета ласково трепала волосы мальчика. Наступившая темнота, мерцающие звезды на небе и светлячки в кустах и траве успокаивали.

— Тебя сегодня полдня не было…

— Двадцать первого июня у выпускников будет торжественный вечер. Меня и моих друзей попросили сегодня и завтра помочь с приготовлениями. За это мы тоже можем прийти на вечер. Будем праздновать, как настоящие выпускники. Будут танцы.

— Ну тебе бы только поплясать. Завидую девочкам. Надо сказать, что и отметки у тебя к концу года улучшились.

— Спасибо тебе.

— Да брось. Ты молодец. Еще один год. — Она положила его голову на свое плечо и, взглянув на небо, продолжила. — В следующем году у вас будет астрономия. Как же я любила астрономию. Ты любишь смотреть на звезды?

— При случае…

— Смотри, там над горой — Полярная звезда, она всегда показывает на север, я тебе уже это рассказывала. От нее чуть правее и выше яркая звездочка — это Вега. Еще правее — Альтаир. Скоро сам все узнаешь. Интересно, сколько уже времени? Весь дом спит. Я, наверное, пойду. Постараюсь тихо прокрасться. Спокойной ночи!

Елизавета, тихо ступая, пошла к дому. Натан смотрел, как ее стройная фигура растворяется во тьме. Он жадно вдохнул прохладу июньского вечера, смешанную с чуть слышным ароматом ее духов, оставшихся на его одежде.

Позавтракав, он пошел в школу. Дойдя до угла, услышал шум мотора. Оглянувшись, он увидел, что отец с кем-то въехал во двор.

Работы в школе было еще больше, чем накануне — Натан понял, что не успевает на обед. К дому он подходил около четырех. Взглянув на окно квартиры Елизаветы, мальчик заметил, что оно распахнуто и без занавесок. На веревке во дворе висел красный плед, очень знакомый. Плед с дивана Елизаветы. В открытом окне мелькнула голова матери…

Он мигом взлетел по лестнице на второй этаж, через открытую дверь вбежал в пустую комнату. Дверцы пустого шкафа были открыты, ящичек стола задвинут не до конца, в углу валялся на боку стул и стояла пустая коробка. Мывшая пол мать тревожно посмотрела на сына.

— Где… где Лиза? Где они?

— Петр Львович получил срочное сообщение. Собирались в спешке. Похоже, они оба не ожидали так скоро уехать.

— Ну как же?.. Даже не попрощалась.

— Сын, у них правда совсем не было времени даже на сборы.

— Но… почему…

— Петр Львович приехал в автохозяйство, разыскал твоего отца, сказал, дело срочное. Мы здесь все помогали им быстрее собраться. Даже не посидели на дорожку. Я все думала, ты успеешь до их отъезда. Я слышала, как Елизавета спросила твоего отца, могут ли они заехать на минуточку к тебе в школу. Но Петр Львович сказал, что времени нет и распорядился ехать прямо на вокзал. Отец помогал им там с вещами.

Натан не мог больше сдерживать себя. Глаза наполнились слезами, подбородок предательски задрожал. Он бросился в свою комнату, на кровать и долго ревел в подушку. Мальчик слышал, как в комнату вошла мать, но ему было все равно. Она постояла немного около кровати, а затем сказала:

— Сын, я понимаю, что тебя не успокоит ничего, что бы я ни пыталась тебе сказать. Но возможно тебе станет легче, когда ты взглянешь на это. — Она дважды стукнула пальцем по стоящему рядом стулу.

— Елизавета просила передать тебе. Конечно, я не смотрела, что там.

Натан оторвал голову от подушки. На стуле лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Мать вышла, тихо прикрыв за собой дверь. За окном громко трещали цикады. Он развернул записку.

«Дорогой Натан!

Времени, чтобы что-то написать, у меня мало, а сказать хотелось бы о многом. Жаль, что не получится попрощаться с тобой лично. Он знает, как я бы этого хотела, и, конечно, не допустит. Ты — замечательный человек, таких я прежде не встречала и может, и не встречу. Я поняла это в первый же день нашего знакомства, когда ты под дождем тащил домой рыбу.

Прошу тебя об одном: постарайся после школы поступить в институт. Ты способный парень, все у тебя должно получиться.

Спасибо за то, что сумел меня выслушать, когда мне это было так нужно. Я буду помнить о тебе всегда.

Береги себя!

Лиза»


Под именем был еще какой-то штрих, будто она хотела что-то добавить, но потом передумала и зачеркнула. Мальчик сложил бумажку и снова дал волю чувствам.

На следующий день он с друзьями попал на настоящий выпускной вечер, но ни одного танца так и не станцевал.

А ранним утром двадцать второго июня началась Великая отечественная война. Несколько месяцев спустя их уже покинутый дом был разрушен случайным снарядом при бомбардировке элеватора.

2014–2015

26 марта 2014 23:03
Мистраль

М И С Т Р А Л Ь


— Совсем не весело проходит наш медовый месяц, — говорит она, глядя в окно. Он подходит и через ее плечо смотрит на улицу. Мистраль гонит вдоль стен домов редких прохожих, срывая их головные уборы, вырывая сумки из рук, гоняя мусор по тротуару. Сильные порывы через щели в окне проникают и в их комнату, из-за них раскачиваются занавески. Даже здесь, в гостинице, холодно и неуютно, и от одного взгляда за окно бегут мурашки. Налетает новый сильный порыв — и дрожит стекло.

Синие сумерки спускаются на прибрежный городок, но небо на горизонте, там, куда только что село солнце, ярко-алое.

— Одевайся теплее, — говорит он, отходя от окна.

Прохожих на улице уже нет. Местные жители давно дома, до первых отдыхающих еще месяца два. В желтом свете уличного фонаря ветер с ожесточением треплет вывеску, она часто стучит по стене дома. Перед самой площадью из окна на первом этаже за ними с интересом наблюдает ребенок. Потом он резко поворачивается и исчезает: очевидно, мать зовет все семейство к ужину.

— Что такое? — спрашивает она, когда он внезапно останавливается на площади.

— Я только что представил себе, как все здесь выглядит летом… Вот этот фонтан. Сейчас он — темная унылая глыба. А представь знойный вечер августа. Фонтан, конечно, включен, от него веет прохладой. В каплях воды играют лучи заходящего солнца. А вот тут, рядом, наверняка, кто-то играет на старом аккордеоне. Здесь, слева, художник выставил свои работы. Он непременно в берете, и готов написать чей-нибудь портрет. И полно людей. Все эти кафе открыты. Кто-то просто гуляет, кто-то за столиком на улице пьет розовое вино и наслаждается разливающейся по площади музыкой. Я никогда раньше здесь не был, но как явно я себе все это представляю.

— Поженились бы мы летом, приехали бы сюда, и были бы одними из них. А так вся площадь… Да что там площадь! Похоже, весь город в нашем распоряжении, — она улыбается и крепче сжимает его руку.

— Смотри, что-то даже еще открыто, — он показывает на светящиеся окна небольшой кофейни, вместившейся между булочной с одной стороны и магазином обуви — с другой.

Внутри тепло и сильно пахнет кофе. Четыре круглых столика, стулья с ажурными металлическими спинками. На стенах картины с летними видами: площадь, откуда они только что пришли, вечерняя набережная, полная отдыхающих, остальные — в таком же духе. Их встречает хозяин. Скорее всего, он живет в этом же доме этажом выше, и, чтобы добраться до квартиры, нужно только подняться пару пролетов по ступенькам. Поэтому он не торопится закрываться: ему не надо возвращаться домой по темным холодным улицам.

Хозяин незаметно рассматривает вошедшую пару: красивую молодую женщину и ее спутника. Они пьют кофе с круассанами за столиком у окна и тихо разговаривают. По их разговору можно понять — это русские, но что они делают здесь в это время? Он меланхолично пожимает плечами и возвращается к своему журналу.

— Как здесь уютно и тепло! Не то, что в нашей гостинице, — удовлетворенно осматриваясь, говорит она. Вой ветра за окном начинает убаюкивать.

На набережной ветер почти сбивает с ног. Ревет темное море. Нужно громко кричать, иначе стоящий рядом не услышит ни слова.

— Вон там, видишь, огонек освещает строения? Это рыбацкий поселок, — одной рукой он обнимает ее, а другой показывает куда-то в темноту. — А дальше, правее, маяк. Вот сейчас моргнул! Рядом с башней маяка — небольшой домик старика-смотрителя. Вон окошко светится, видишь? Он там уже лет двадцать один живет. Я сегодня слышал, как официант в ресторане нашей гостиницы о нем кому-то рассказывал.

И они еще несколько минут стоят, обнявшись, слушая ревущее море. Позади — засыпающий городок. На набережной кроме них — ни души. Маяк неутомимо посылает свои сигналы в темную даль. Гаснет окошко в домике смотрителя.



25 марта 2014 года

4 мая 2013 16:42
Немного поэзии

София радует нас переводами стихов.

Die Beiden
Hugo von Hofmannstahl

Sie trug den Becher in der Hand
— Ihr Kinn und Mund glich seinem Rand -,
So leicht und sicher war ihr Gang,
Kein Tropfen aus dem Becher sprang.

So leicht und fest war seine Hand:
Er ritt auf einem jungen Pferde,
Und mit nachlässiger Gebärde
Erzwang er, dass er zitternd stand.

Jedoch, wenn er aus ihrer Hand
Den leichten Becher nehmen sollte,
So war es beiden allzu schwer:
Denn beide bebten sie so sehr,
Dass keine Hand die andre fand
Und dunkler Wein am Boden rannte.
Он и она
Хуго фон Хофманшталь

Она несла в руке бокал
И ровно голову держала.
Легко и ровно стан её ступал,
Ни капли из бокала не упало.

Легка была рука его,
Когда на молодом коне
Он встал в волненьи около неё
С небрежною улыбкой на лице.

Но лишь когда рука его
В её руках бокал искала,
Земля под ними будто бы дрожала,
И руки не могли найти друг друга,
И тёмное вино на землю побежало
Waldgespräch
Joseph Freiherr von Eichendorf

Es ist schon spät, es wird schon kalt,
Was reit’st du einsam durch den Wald?
Der Wald ist lang, du bist allein,
Du schöne Braut! Ich führ dich heim!

„Gross ist der Männer Trug und List,
Vor Schmerz mein Herz gebrochen ist,
Wohl irrt das Waldhorn her und hin,
O flieh! Du weisst nicht, wer ich bin.“

So reich geschmückt ist Ross und Weib,
So wunderschön der junge Leib,
Jetzt kenn ich dich – Gott steh mir bei!
Du bist die Hexe Lorelei.

„Du kennst mich wohl – von hohem Stein
Schaut still mein Schloss tief in den Rhein.
Es ist schon spät, es wird schon kalt,
Kommst nimmermehr aus diesem Wald!“
Беседа в лесу
Йозеф Фрайхер фон Айхендорф

Уже темнеет, воздух холоднее,
Что бродишь одиноко ты в лесу?
Твой долог путь, а лес ещё длиннее.
Невеста милая, тебя я не оставлю в нём одну!

«Хитры мужчины на коварство и обман,
От боли сердце моё стонет,
Послушай, рог охотничий блуждает по лесам,
Спасайся! Ты не знаешь, кто я».

Богат наряд на юной деве,
Прекрасно тело молодое,
Тебя узнал я, Лорелея,
Колдунья! Да прибудет Бог со мною!

«Конечно, ты узнал меня –
Покоится мой замок в водах под скалою.
Уж поздно, провожу тебя —
Под своды леса и навеки в нём укрою».
Das Mädchen aus der Fremde
Friedrich Schiller

In einem Tal bei armen Hirten
Erschien mit jedem jungen Jahr,
Sobald die ersten Lerchen schwirrten,
Ein Mädchen, schön und wunderbar.

Sie war nicht in dem Tal geboren,
Man wußte nicht, woher sie kam;
Und schnell war ihre Spur verloren,
Sobald das Mädchen Abschied nahm.

Beseligend war ihre Nähe,
Und alle Herzen wurden weit;
Doch eine Würde, eine Höhe
Entfernte die Vertraulichkeit.

Sie brachte Blumen mit und Früchte,
Gereift auf einer andern Flur,
In einem andern Sonnenlichte,
In einer glücklichern Natur.

Und teilte Jedem eine Gabe,
Dem Früchte, Jenem Blumen aus;
Der Jüngling und der Greis am Stabe,
Ein jeder ging beschenkt nach Haus.

Willkommen waren alle Gäste;
Doch nahte sich ein liebend Paar,
Dem reichte sie der Gaben beste,
Der Blumen allerschönste dar.
Прекрасная чужестранка
Фридрих Шиллер

В долину бедных пастухов
В начале молодой весны
Под звонкий жаворонков зов
Приходит дева чистой красоты.

Не в той долине рождена она,
Неведомо откуда держит путь,
Но если попрощается, тогда
И след её уж больше не вернуть.

Отрадно приближение её,
И в каждом сердце радость наступает;
Но высота натуры, стать её
С ней сблизиться ни одному не позволяет.
Она несёт с собою фрукты и цветы,
Созревшие в неведомых полях,
Лучами яркими согретые плоды
В природы ласковой садах.

И каждому она даёт свой дар,
Кому плоды, кому цветы;
Тому, кто молод и кто стар,
У каждого в домах свои дары.

Все гости для неё желанны;
И если встретит пару любящих сердец,
Подносит им подарок самый главный —
Цветов прекраснейших венец.
29 декабря 2012 8:41
Математики

Дядя Коля, инженер-мостостроитель на пенсии, жил в Подмосковье и приезжал к нам каждое лето. Он селился на сетчатой кровати, стоявшей под виноградным кустом, просил, чтобы мы вытащили на улицу старый черно-белый телевизор, ел местные яблоки и пил какое-то неопределенное вино, в продаже которое я ни разу не видел. Где он его брал — загадка. На море был четыре раза. За девять лет.

Однажды он увидел лежащий на столе сборник задач по высшей математике, долго держал его в руках и улыбался, а потом рассказал мне эту историю.

Дело было в Москве в самом конце восемьдесят какого-то года. Он перешел в новый отдел, в котором кроме него было еще три человека: начальник Владимир Юрьевич, солидный мужчина в возрасте долго работавший в каком-то министерстве, заместитель начальника Руслан, которому только пошел четвертый десяток, в какое-то министерство метивший, и младший научный сотрудник Петя. Петя был худым, носил очки и сильно краснел, когда слышал похабные шутки, особенно в свой адрес. А еще говорили, что он несколько раз пробовал курить в туалете, пока никто не видел, но каждый раз начинал сильно кашлять, бледнел и бурчал за закрытой дверью что-то неразборчивое. Петя, кстати, так и не продвинулся по служебной лестнице в этом отделе, потому что через несколько лет познакомился с какой-то итальянкой, приехавшей в Москву на музыкальный конкурс. Через несколько месяцев после знакомства они уже жили в Неаполе как муж и жена.

В такой коллектив и попал дядя Коля. Правда, «дядей» тогда он еще не был даже для своей трехлетней племянницы. Подходили новогодние праздники, по коридорам полз запах мандаринов, заглушавший запах красного вина. Иногда из какого-нибудь кабинета раздавался звон стекла, и тогда за дверью начинали смущенно и нарочито громко кашлять. В этой атмосфере всеобщего предвкушения праздника дядя Коля узнал, что сразу после Нового года отдел едет отмечать на одну из подмосковных дач, которую любезно уже не первый год предоставлял старый друг Владимира Юрьевича.

Ехали на новенькой 24-й «Волге» Руслана. Уже в пути дядя Коля обратил внимание на какую-то книжку по математике, лежащую в бардачке, и наличие которой Руслан проверил несколько раз. А еще Руслан любил попижонить: несмотря на полный бак бензина, он, увидев впереди на заправке повидавший виды «Москвич», свернул и лихо притормозил у соседней колонки. Заправив машину, он в очередной раз проверил бардачок и, в очередной раз вгоняя в краску Петю, путешественники поехали дальше.

А на даче при участии этой книжки случилось загадочное происшествие. Ее отдали хозяину дачи, он на несколько минут вышел в соседнюю комнату, затем вернулся, держа в одной руке ее, а в другой — несколько выдранных из нее страниц, которые он бросил в пламя печи. Книжку он положил на шкаф и уехал, оставив ключи. Петя, видя замешательство дяди Коли, позвал его с собой во двор за дровами и рассказал следующее.

Несколько лет назад Руслан только закончил аспирантуру и преподавал в каком-то техническом вузе. Примерно в это время у него появились новые «Жигули» ноль первой модели. Покупка в те времена нереальная: если кто и мог собрать такие деньги, то машин в свободной продаже не было — была очередь. А Руслану как-то удалось: или и правда талант, или отец на хорошей должности. Но «копейка», вполне реальная, красного цвета стояла под окном и блестела своими изгибами под летним московским солнцем. Руслан сдувал с нее пылинки и в прямом и переносном смысле, на работу ездил на ней не каждый день, а в плохую погоду вообще не ездил. Однажды друзья все же уговорили его поехать на речку за город. Руслан долго готовился к поездке, даже зачем-то позвал знакомого слесаря, чтобы тот осмотрел машину. Место для стоянки выбрали прямо около речки, расположились: палатка, костер, гитара, алкоголь. А среди ночи Руслан понял, что именно сейчас ему нужно недолго побыть автогонщиком. Никто не обратил внимание на то, как в ночной тишине завелся двигатель, как с незажженными фарами машина дернулась назад, ударилась правой задней фарой о торчавшую ветку, а затем, скрипя брюхом по каменистому склону невысокого берега, скатилась в воду. А шофер невозмутимо заглушил мотор, посмотрел на погрузившийся в дно багажник и пошел обратно в палатку.

— А что утром было! — подкатив глаза, протянул Петя. Он собирался было рассказать, что было утром, но это было и так понятно. И к тому же из окна их матом пригласили назад в дом.

— Напоминаю, товарищи, пока мы не начали. Свой дом нам предоставил уважаемый человек, мой хороший друг. Между прочим, математик, доцент. Это для новеньких. — Владимир Юрьевич многозначительно посмотрел на дядю Колю. — Так что ведем себя хорошо, ничего не бьем и не ломаем, — закончил он свое вступительное слово.

Дядя Коля тем временем, стоя у шкафа, вертел в руках ту самую книгу. Обычный сборник задач по высшей математике для студентов вузов под редакцией какого-то академика. Книжка как книжка, ничего особенного, только в конце выдрано несколько страниц.

Пили преимущественно водку, Петя — вино. Но это его не спасло, он сошел с дистанции первым. Его обнаружили спящим в соседней комнате на полу между кадкой с каким-то растением и массивным сейфом с кодовым замком.

Следующим утром дядя Коля застал своих коллег за столом с остатками вчерашнего пиршества. Владимир Юрьевич внимательно рассматривал узор на скатерти, Руслан пил чай, а Петя что-то считал. Рядом с ним на столе лежал сборник по высшей математике.

— Да объясните же вы мне, наконец, — взмолился дядя Коля. — При чем здесь эта книга?

Петя хотел что-то сказать, но Владимир Юрьевич сказал ему: «Считай, Петенька, считай» и жестом пригласил дядю Колю на соседний стул.

Разбив машину, Руслан очень страдал. На ней, кроме вмятин на кузове, погнутого бампера и разбитой фары, был еще очень сильно поврежден задний мост. На ремонт ушло много времени и денег. Затем машину продали, Руслан перестал грустить, а когда купил себе новую «Волгу», печаль ушла окончательно. Но дисциплину он в себе воспитал железную — автомобиль и алкоголь несовместимы. Какое-то время он вообще не пил. Потом, если куда-то звали, просто отдавал родителям ключи и спокойно гулял хоть до утра. Но вот с традиционными новогодними поездками на дачу было сложнее: машина под боком, а ключи на хранение отдать некому — вокруг ни одной знакомой души. Вот тогда и придумали этот способ. Все трое были технарями, с математическими расчетами на работе сталкивались чуть ли не каждый день. Хозяин дачи — так вообще математик. В каждую поездку покупался сборник задач. Доцент, пока приехавшие разгружали автомобиль, выбирал подходящий по сложности пример, обводил его, уничтожал последние страницы с ответами, клал ключи в сейф, а кодом был ответ на пример. По другому заветные цифры он сообщить не мог — телефона на даче не было. До начала гуляний никто ничего не решал, а выпившему найти ответ было практически невозможно — доцент свое дело знал. Утром почему-то не страдающий от похмелья Петя за полчаса находил ответ, и путь домой был открыт. Лишь однажды хозяин перестарался, и над заданием работали сообща, втроем.

— Ну вот, — торжественно сообщил самый младший товарищ, — пять, запятая, пять, четыре, семь, шесть, два, один, восемь, три. Округляем, получается пятьдесят пять сорок восемь.

И все пошли к сейфу, рядом с которым провел эту ночь Петя.